80-летнему диктору советского и российского телевидения Игорю Леонидовичу Кириллову снится часто один и тот же сон: он долго, из последних буквально сил бежит по запутанным лестницам и коридорам «Останкино», влетает в последний момент в студию, на табло уже надпись: «Микрофон включен» загорелась, патриарх дикторского цеха в кресло усаживается, папку с материалами открывает, а там — пустые листы… Наяву его телевизионный марафон длится уже более полувека — в прошлом году Кириллов 55-летие работы на телевидении отметил, из них 31 год — в программе «Время», каждый выпуск которой мог стать для него — случись в прямом эфире какая-то накладка или оговорка — последним.
Видимо, памятуя, что в древности приносящих плохую весть гонцов властители головы лишали, сотрудники информационных служб советской империи выработали для неприятных сообщений особый, иносказательный язык: протесты жителей Чехословакии против введения в Прагу советских танков называли выходками отдельных экстремистов, вторжение в Афганистан — интернациональной помощью братскому народу, а бесконечные очереди за продуктами не говоря уж об итальянских обоях— кратковременными трудностями. Все новости подавались причесанными, прилизанными, приукрашенными — словом, духоподъемными, и даже чумазых комбайнеров во время страды телеоператоры снимали, переодев предварительно в белые сорочки, — специально возили «спецодежду» с собой.
Превращать это идеологическое варево во что-то съедобное и доверили Игорю Леонидовичу — человеку талантливому, совестливому, предельно ответственному и поэтому на телеэкране весьма убедительному. Это сейчас народный артист СССР может подшутить над друзьями и ответить на их звонок голосом Ленина, Брежнева или Путина, а то и сладеньким тенорком гея, а тогда он был только голосом Кремля — имперски величавым, проникновенным, обладающим каким-то гипнотическим воздействием на советскоподданных.
Именно ему поручали озвучивать четырехчасовые доклады Брежнева, когда тот совсем одряхлел, — перед их чтением Кириллов всегда клал в кармашек таблетки валидола, разделенные на четыре части. Лекарство под язык — и вперед, но не потому, что принимал откровения генсека так близко к сердцу — просто, если четвертушку валидола положить за щеку, в течение 40 минут во рту пересыхать не будет…
 |
| Фото Александра ЛАЗАРЕНКО |
Заслуги Игоря Леонидовича были оценены по достоинству — он лауреат Государственной премии СССР, орденоносец, обладатель приза Российской академии телевидения «ТЭФИ» и почетного титула «Человек-эпоха». Не обделили его и международным признанием — британец Стинг, например, приехав в Москву с концертом, первым делом пожелал познакомиться с диктором, чей голос открывает его песню Russians (великолепный кирилловский баритон был использован также в песнях группы Depeche Mode).Думаете, человеку, возведенному в символы советской империи, не завидовали? Еще как! — но, возможно, не все завистники пожелали бы себе такой же судьбы, если бы знали его жизнь по другую сторону экрана: к примеру, Игоря Леонидовича очень любили женщины, но он никогда (об этом всем коллегам было известно) не изменял жене, с которой был запряжен в одну телевизионную упряжку, — она была звукорежиссером на телевидении. Что интересно, пропагандистская машина съедала человека практически целиком: однажды, придя домой, Ирина Всеволодовна протянула открывшей им двери матери свой пропуск в «Останкино» — до такой степени заработалась.
Можно себе только представить, как надоели стерильная речь и застегнутая на все пуговицы жизнь их сыну Всеволоду, во всяком случае, когда он женился на женщине намного старше себя, да еще с двумя детьми, родители этого поступка не приняли. После ссоры с отцом Всеволод много лет не общался, и исправить, увы, уже ничего нельзя — Кириллов-младший терпеть не мог размеренное обывательское существование, любил драйв, адреналин и умер, не дожив до 40 лет, в Африке, где с детства мечтал поселиться. Там, в Камеруне, у него было охотхозяйство, куда ездили состоятельные россияне за экзотическими трофеями: слонами, антилопами, буйволами, львами… Остались от Всеволода фотографии с охоты, от которых захватывает дух, и еще двое усыновленных и четверо родных детей мал мала меньше.
Недавний юбилей оказался для Игоря Леонидовича грустным: овдовев, он остался в своей 150-метровой квартире с видом на Кремль один (дочь Анна после окончания консерватории уехала работать в Германию и уже который год подряд общается с отцом только по скайпу), и тогда поступил не так, как должен, а как ему хотелось. Презрев условности, Кириллов пригласил к себе жить милую женщину, которую журналисты сразу же записали в его любовницы, а еще познакомился наконец-то с многочисленными внуками и теперь таким одиноким себя не чувствует.
 |
| С родителями Ириной Вениаминовной и Леонидом Михайловичем, 1946 год |
«Я БЫЛ МОЛОД, ГЛУП И, КАК МНЕ КАЖЕТСЯ, БЕЗДАРЕН»
— Добрый вечер, Игорь Леонидович, рад видеть вас в замечательной форме — сейчас ваш «фирменный» голос услышу и, не сомневаюсь, еще большее удовольствие получу…
— (Улыбается). Спасибо на добром слове.
— Народный артист Советского Союза, диктор номер один в СССР и главный голос Кремля — как с такими официальными и неофициальными, но однозначно пафосными титулами вы жили, вас они тяготили или, наоборот, воодушевляли?
— Вот насчет «голоса Кремля» я не согласен: наше поколение — во всяком случае, когда мы на Шаболовку, 37, пришли — считало (и до сих пор я так считаю!), что телевидение — искусство высоченное, сложнейшее, синтетическое, вобравшее в себя основные черты кино, театра, живописи, художественного чтения, если хотите, и, конечно, работали мы не для того, чтобы потребности наших партийных вождей удовлетворять, а для своего народа. У нас была огромная, многонациональная страна…
— …250 миллионов, на минуточку…
 |
| Первые дни в эфире, сентябрь 1957 года |
— …совершенно верно, и в ней также люди, не очень хорошо знающие русский язык, жили — особенно в Средней Азии, на Кавказе, где-то еще… Мы старались донести до них все лучшее из того, что могли показать: самые выдающиеся произведения искусства, литературы, театра, кино, поэтому работали не на Кремль — я не только о коллегах, но и о себе говорю: мнение это ошибочное.
— Вы, тем не менее, были символом советской эпохи, олицетворением официоза…
— Ну, может быть, но «лицом» руководство Гостелерадио меня сделало.
— Вы, если не ошибаюсь, на актерском факультете учились?
— Да, сначала во ВГИКе, а потом в Щепкинском училище — это альма-матер Малого театра, но хотел быть кинорежиссером, поэтому во ВГИК поступал на режиссерский. Был молод, глуп и, как мне кажется, бездарен…
— …но зато чертовски красив, обаятелен…
— Да нет, не знаю… По малости лет — мне еще 18-ти не было — я, естественно, не прошел: Михаил Чиаурели, набиравший курс, сказал, что мне повзрослеть нужно, жизненный опыт приобрести, а уж потом… Это сейчас чем моложе, тем лучше, а тогда предпочитали людей, которые что-то на своем веку повидали, прошли войну, — во всяком случае, были намного старше, но меня на актерский факультет порекомендовали, и так как-то жизнь повернулась: Господь Бог, видимо, чтобы не делал глупостей, решил мне помочь и по такому направил пути.
 |
| Игорь Кириллов — студент Театрального училища имени Щепкина, 1953 год |
Во ВГИКе я год проучился, а затем по разным обстоятельствам в Щепкинское училище перешел, где моим наставником стал замечательнейший педагог, величайший дипломат, философ, режиссер и актер Константин Александрович Зубов. Сейчас о нем очень редко, к сожалению, вспоминают, но это действительно потрясающая личность была и изумительный художественный руководитель Малого театра — при нем никаких проблем там не было, хотя они, в общем-то, в любой труппе присутствуют.
— Диктором между тем вы стали осознанно или обстоятельства так сложились?
— Господь меня просто отвел: на телевидение я пришел, отработав два года в Театре драмы и комедии на Таганке, — он был у нас неплохой, но достаточно заурядный, еще без ажиотажа вокруг, до Любимова. Главных ролей мне там не давали — вот и решил все-таки режиссерские способности свои попробовать, которыми, как мне казалось в то время, обладал. Естественно, я был глуповат, — главному режиссеру Центральной студии телевидения Сергею Петровичу Алексееву сценарии свои показал, готовые разработки любимых произведений Чехова, Куприна, Мопассана, а он сказал: желание, мол, похвальное, но сначала все ступеньки надо пройти — помощником режиссера на подхвате побыть, ассистентом, а там и режиссером третьей, то есть низшей, категории — глядишь, лет через 25, если таланта хватит, и режиссером-постановщиком станешь.
Приняли меня в музыкальную редакцию помрежем, правда, проработал я там всего два с половиной месяца. В Москве состоялся как раз Международный фестиваль молодежи и студентов — вот и проходил там «обкатку», ну а осенью диктор-мужчина понадобился, потому что штатного еще не было.
Тогда для чтения «Последних известий» (их у нас ПИ называли) наших старших коллег с радио приглашали, но студия была бедная, выкраивать им гонорар было трудновато, вот и решили завести сваво, штатного — чтобы раз в месяц ему платить и на полную катушку использовать: каждый день без выходных и отпусков. Кстати, до меня диктором работал Андрюша Хлебников, но очень недолго он продержался…
— Мне рассказывали, что в прямом эфире он допустил оговорку: вместо «поколение юных ленинцев» «поколение юных ленивцев» сказал — в этом усмотрели политику и его в тот же день уволили…
— Я сейчас о другом: хочу подчеркнуть, что первым мужчиной-диктором не был, а дебют мой в эфире 27 сентября 57-го года состоялся — с тех пор 55 лет прошло, даже больше.
— Когда вы появлялись на телеэкране, особенно в программе «Время», женская половина СССР приходила в восторг — помню, моя бабушка твердила мне: «Посмотри, какой Кириллов красивый, — он на твоего погибшего дедушку так похож», но, говорят, сами вы смотреть на себя по телевизору не любили — это так?
 |
| «Нонна Викторовна Бодрова — моя любимая, хорошая, замечательная партнерша», 1977 годФото «ИТАР-ТАСС» |
— Да я и сейчас не люблю, но приходилось. Нужно было просто просматривать записи, контролировать самого себя, когда видеомагнитофоны уже появились, а в то время ничего такого у нас не было, поэтому первые годы работы весьма сложными были, и я очень благодарен, во-первых, моей великой учительнице Ольге Сергеевне Высоцкой…
— Ну, это же корифей радио! — она ведь еще с Левитаном в годы войны сводки Совинформбюро читала…
— Практически это вторая моя мать, и, во-вторых, покойной жене Ирине Всеволодовне я признателен, которая была моим самым требовательным, самым, пожалуй, объективным и очень-очень-очень строгим критиком. Знакомы мы с детских лет были: на свет появились в одном роддоме, играли в одной песочнице, только в школах разных учились, потому что тогда были мужские и женские — поэтому она знала все мои небольшие плюсы и многочисленные минусы. Супруга весьма четко и ясно все мои недостатки с первых дней появления на экране формулировала — так дальше все и пошло.
«ДИКТОР — ЭТО ТОТ, КТО НА ВОКЗАЛАХ, В АЭРОПОРТАХ ОБЪЯВЛЯЕТ: «ПОЕЗД «МОСКВА — КИЕВ» ПРИБЫВАЕТ НА ВТОРОЙ ПУТЬ», — А НА ТЕЛЕВИДЕНИИ ВСЕ ГОРАЗДО СЛОЖНЕЕ»
— Этот вопрос я покойным Николаю Николаевичу Озерову и Котэ Махарадзе, с которым дружил, задавал, а теперь хочу вот спросить у вас: каково это — оставаться один на один (не в записи, а в прямом эфире!) с 250-миллионной страной, осознавать, сколько людей на вас сейчас смотрят и ждут ваших слов?
— Я вам секрет небольшой открою — чисто профессиональный, которым поделилась со мной, обучая дикторскому искусству, Ольга Сергеевна Высоцкая. Кстати, она ведь была первым диктором экспериментальных телепередач, которые вела в студии на Никольской улице еще в 1931-м, за год до моего рождения…
 |
| С Анной Шатиловой и Валентиной Леонтьевой в новогоднем «Голубом огоньке», 1974 годФото «ИТАР-ТАСС» |
— …ух!..
— …поэтому телевидение очень любила (хотя в то же время патриотом радио оставалась, всю жизнь служила на нем). Как педагог, как человек, обладавший опытом и знаниями даже в области телевидения, она была абсолютно незаменима, и все, что знала, что могла, нашему первому поколению дикторов передавала. Мне она с самого начала сказала — это было в нашей профессии основным законом: «Когда ты приходишь в студию, вот уже свет поставлен, камеры заняли свое место, включен микрофон…». (Пауза).
Надо заметить, что тогда никакого микрофона перед тобой еще не было — на так называемом «журавле» работали, ручкой эту конструкцию в нужную сторону поворачивали… Кстати, и на «Голубых огоньках» то же самое было, так вот, по словам Ольги Сергеевны, когда ты свое место в студии занимаешь, во-первых, в этот момент перед эфиром нужно выбросить из своих мыслей слово «как» (как я сижу? как выгляжу? как причесан, как одет?), а во-вторых, главное в нашей профессии — искусство общения. Я не имею права повторять вслед за вами: 250 миллионов — ну как? Такое количество людей даже представить себе невозможно — что вы! — поэтому в собеседники нужно выбрать кого-нибудь одного. Я его не вижу, но ощущаю, чувствую — вот он сидит, стоит или полулежит, а может, куда-нибудь собирается: на кухню или с собачкой гулять — уже надевает ботинки, и мне надо его задержать, чтобы сообщить важные, серьезные новости.
Поэтому, когда я произносил: «Добрый вечер!» или «Здравствуйте!», адресовал эти слова конкретному человеку: им мог быть мой сосед по лестничной площадке или консьерж нашего дома — в зависимости от тематики. С ним должен был я общаться, ему печальные или радостные приносить вести, а результат? Ну, это уже не мое дело, но каждому (ну, пусть не каждому, но многим) казалось, что именно с ним я разговариваю.
— Вы сказали «радостные и печальные…», и я вспомнил почему-то, как в программе «Время» вы иногда, характерно наклонив голову, траурным голосом говорили: «От Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза…» — и оглашали очередной некролог…
 |
| Игорь Кириллов в эфире программы «Время», 80-е. «Весь интерес работы в информационных передачах состоял в том, чтобы этот казенный, чиновничий, кондовый язык перевести в литературный разговорный русский» |
— А что делать? — жизнь есть жизнь: ничего не попишешь. Первые годы на телевидении особенно хороши тем, что мы были молоды («Как молоды мы были!..») и воспринимали все очень чутко и ясно, впитывали глубоко то, чему наши старшие товарищи нас учили, а школа радио была для нас непререкаема. Там готовили не просто дикторов — вообще, это слово сейчас уже…
— …разменяно…
— Да, вышло из употребления — теперь все, кто появляются на телеэкране, стали телеведущими. Ольга Сергеевна и сама считала, что диктор — название неудачное, которое нашу профессию не определяет. Оно разве что на вокзалах годится, в аэропортах, где объявляют: «Поезд «Москва — Киев» прибывает на второй путь», — а на телевидении все гораздо сложнее. Согласно толковому словарю, диктор — это лицо, читающее текст перед микрофоном, но лицо — что-то неопределенное, не женское и не мужское, без носа и без глаз, просто овал и волосы. Высоцкая предложила взамен слово «собеседник» — то есть личность, индивидуальность.
— Замечательно!
— Да, хотя, к сожалению, в словари оно так и не вошло.
— Настоящие актеры, даже хорошо зная текст и рисунок роли, перед выходом на сцену все равно нервничают, а вы, когда перед камерой в очередной раз садились, волновались?
— Всегда — с первого и до последнего дня.
— Внутри что-то дрожало, пульс повышался или какие-то другие появлялись симптомы?
 |
| С дикторами Центрального телевидения Светланой Жильцовой и Азой Лихитченко. «Попасть к нам никто не мог ни по блату, ни по знакомству — только по результатам жесточайшего конкурса» |
— Только до тех пор, пока не настраивался — до третьего звонка (обычно три звонка перед самым включением камеры давали): дзынь-дзынь-дзынь, и вот здесь уже все!
— Выработалось профессиональное умение собраться?
— Да, и я уже абсолютно забывал о себе: меня нет — есть лишь объект. Старшие товарищи (а это были, еще раз хочу подчеркнуть, не просто дикторы — мастера художественного чтения на радио) учили нас, как можно настроиться, снять волнение, отбросить все лишнее, что мешает. Ну, значит, слово «как» мы уже выбросили, а кроме того, теле— или радиоведущему надо всегда помнить о трех китах, на которых искусство вести беседу у микрофона стоит. Ты должен понимать, что говоришь, кому и зачем, ради чего — то есть чего хочешь этим добиться: это главные, так сказать, подтексты, определяющие твою оценку того, о чем ты рассказываешь.
«ЗДРАВСТВУЙТЕ, ТОВАРИЩИ ТЕЛЕВИЗОРЫ! — ВОСКЛИКНУЛ ЗНАМЕНИТЫЙ ПОЛЯРНИК ПАПАНИН И, ОБРАЩАЯСЬ УЖЕ К ГАГАРИНУ, ДОБАВИЛ В СЕРДЦАХ: «ТЬФУ, ЮРКА, ЗДОРОВО!»
— Ходили слухи, что чуть ли не перед каждым эфиром, чтобы снять стресс и не волноваться, вы немножко коньяка принимали, — было?
— Боже упаси! — никогда в жизни: это самое опасное, что может на телевидении быть, особенно в прежние годы. Когда на тебя в студии огромное количество света направлено, когда жара ну просто безумная, достаточно было 25-50 граммов коньяка или водки выпить, и…
— …могло развести?
— Абсолютно, и я потрясающий вспоминаю случай. 14 апреля 1961 года, когда Юрия Алексеевича Гагарина мы встречали, у нас в телестудии незабываемый вечер прошел (к сожалению, записан он не был, потому что соответствующей техники мы не имели). Это что-то невероятное: прямой эфир, все живое, экспромтом — сценарий, конечно, был, но мы его не придерживались, да и какой может быть сценарий…
— …если все в эйфории?
 |
| С Дмитрием Гордоном. «Как-то за всей нашей суматохой Кирилл Лавров наблюдал, который в «Останкино» в каком-то фильме снимался. Сидел, смотрел, а потом заметил: «Знаешь, если бы мне за такую работу миллион предложили, я отказался бы…»Фото Александра ЛАЗАРЕНКО |
— Открывал вечер Иван Дмитриевич Папанин, наш знаменитейший полярник, и один наш режиссер над ним жестоко подшутил… Когда Папанин в комнате приемов еще сидел, приглашения в студию ожидая, этот человек вбежал и «заботливо» его предупредил: «Иван Дмитриевич, обязательно всех поприветствуйте: «Здравствуйте, товарищи телезрители!», только: «Здравствуйте, товарищи телевизоры!» не скажите — ладно?».
— И полярник сказал «телевизоры»?
— Конечно! (Смеется). Но разве можно такие вещи делать? Это как в притче о Насреддине — когда уродливый и жадный ростовщик попросил Ходжу превратить его в красавца, он согласился, однако строго-настрого предупредил: «Только не думай о белой обезьяне». Естественно, чуда не произошло, но у хитреца было оправдание: дело в том, что человек, услышав такой запрет, избавиться от навязчивой мысли не может, она становится наваждением…
Получилось так, что Папанин не только воскликнул: «Здравствуйте, товарищи телевизоры!», но и добавил в сердцах: «Тьфу, Юрка, здорово!». Он был простой человек, из старых матросов, и нашел для Гагарина теплые, хорошие слова. С поздравлениями и подарками посланцы изо всех уголков Советского Союза приехали: из Средней Азии, из Прибалтики, — все хотели первого космонавта поприветствовать: ну как этим людям можно было отказать? Конечно, двери на Шаболовке были открыты, а праздник затянулся с семи вечера до часу ночи.
Наш великий тенор Иван Семенович Козловский и великий бас Максим Дормидонтович Михайлов должны были от имени артистов Большого театра Юрию Алексеевичу несколько прочувствованных слов адресовать, но перед этим в рюмочную в Столешниковом переулке зашли. «Ну что же мы? — видно, подумали. — Такой день надо отпраздновать». Немножечко выпили, легко закусили — там небольшие бутыльбродики продавали — и приехали, а потом в студии четыре с половиной часа под этим беспощадным светом ждали (искусство, как всегда, шло в конце), и когда мы уже дали им слово, вышли, покачиваясь, как моряки, которые с корабля спустились на берег. До микрофона дошли — там был, я вам уже рассказывал, «журавль» такой, — и мы замерли: это же финал, но они умнейшие люди и поняли, что в таком состоянии говорить не нужно, поэтому прекрасно исполнили дуэтом (напевает): «Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно…» (кстати, Юрий Алексеевич очень этот романс любил).
— На автопилоте выступили?
— Да, и так потрясающе спели, да еще и раскачиваясь, как моряки, что никто ничего даже не заподозрил, а бедный Михаил Иванович Царев, который приветствовал Юрия Алексеевича от ВТО, очень волновался, долго нужные слова подбирал, как-то растерялся безумно. Ситуацию осложнило то, что в кино он в основном таких героев играл, которые очень выпить любили, и все думали, что актер и в жизни такой, но Царев никогда не пил: максимально, что себе мог позволить, — рюмку наливочки перед обедом. В общем, с переживаниями просто не справился — очень эмоциональный был человек, вот и стал заикаться: тэ-тэ-тэ, и ему начали по телефону звонить: «Ах, Михаил Иванович, как вы могли?». Потом письма писали…
— …дескать, как же вы так оконфузились?
— Незадолго до его смерти мы с ним вместе в больнице лежали — каждое утро он встречал меня где-нибудь в коридоре и говорил: «Игорь, ну как они могли подумать, что я..?». — «Михаил Иванович, — утешал я его, — сколько лет прошло: забудьте вы все это». — «Нет, никогда не забуду» — вот видите, какие в жизни бывают казусы и память какова человеческая.
«РАНЬШЕ НЕВООБРАЗИМЫЕ КОНКУРСЫ У НАС БЫЛИ: В 80-Е ГОДЫ, СЛУЧАЛОСЬ, ПОЛТОРЫ ТЫСЯЧИ ЧЕЛОВЕК ПРИХОДИЛИ И ИЗ НИХ ДВУХ-ТРЕХ ВЫБИРАЛИ»
— На телевидении вы с 57-го года, а это правда, что однажды вам так и сказали: «Вы — динозавр телевидения»?
— И не говорите (смеется)…
— Древним ящером мезозойской эры себя ощущаете?
— Нет, и этому дяденьке-«палеонтологу» так ответил: «Динозавры же вымерли все, а я еще, как ни странно, жив», просто сейчас уже и страна другая, и телевидение, и профессия наша практически нивелировалась. Профессионалов на экране, увы, уже очень мало, что, буду откровенен, огорчает, иногда возмущает, а порой приводит в уныние. К сожалению, никакого значения этому не придают, я вам прямо скажу, а ведь раньше невообразимые конкурсы у нас были: в 80-е годы, случалось, полторы тысячи человек приходили и из них двух-трех выбирали.
Попасть к нам никто не мог ни по блату, ни по знакомству — только по результатам жесточайшего конкурса, состоящего из трех туров, даже четырех. Четвертый негласный был: когда кандидатов уже отобрали, мы председателю Гостелерадио их показывали, и он утверждал, а комиссия из всех главных редакторов и главных режиссеров 13 главных редакций Центрального телевидения состояла, каждый из которых в новых лицах нуждался. Они серьезно, ответственно и с большой личной заинтересованностью относились к этому и отбирали невероятно строго.
— Более 30 лет вы программу «Время» вели — самую статусную и самую пафосную в Советском Союзе, были ее лицом, ну а вам-то, человеку творческому, удовлетворение она приносила?
— Когда что-то мне хорошо удавалось. Вообще, дом наш военный, в нем генералы живут, которые о политике любят поговорить: и внутренней, и особенно внешней. Такие темы у военных были популярны всегда, так что обратную связь со зрителями я имел, а моим соседом по лестничной клетке маршал авиации, дважды Герой Советского Союза Евгений Яковлевич Савицкий был…
— …отец летчика-космонавта Светланы Савицкой…
— Да-да, у них на двоих четыре «Золотых Звезды» Героя Советского Союза. Замечательный был человек, простой — он слесаря никогда не вызывал, сам все делал: настоящий мужик, и вот как-то я встретил маршала, который, как обычно, вокруг дома прогуливался. «А «Правду» сегодня я не читал», — он меня огорошил. «Как это? Почему? Не может такого быть, Евгений Яковлевич, потому что не может быть никогда». Я знал, что главную газету он штудировал каждый день от первой до последней страницы, а Савицкий в ответ: «Вчера вы так хорошо разъяснили мне Постановление ЦК КПСС и Совета Министров, что газета уже не понадобилась». Знал бы он, чего стоило мне в этом документе, полном «воды», разобраться и выудить оттуда суть…
— Вы, наверное, все рекорды по количеству зубодробительных текстов, перечитанных за эти годы, побили, а когда очередной озвучивали официоз, в слова вдумывались?
— Ну, конечно. Беда наших коллег, которые выступают сейчас в информационных программах, в том, что им думать не надо — перед ними суфлер, подсказчик. Вы же эту технологию знаете?
— Разумеется…
— И зрители наши, наверное, уже знают, что все материалы перед глазами телеведущих идут, — тем только соревноваться остается, кто быстрее произнесет слова. Это нынче самое главное: быстро и громко, иногда даже режиссеры просят: «Давай побыстрее!», но разговаривать так нельзя. Русский язык вообще…
— …спешки не терпит, правда?
— Он музыкальный. Украинский вот тоже, но русский еще и неторопливый, и мелодику языка, которая в украинской, в русской речи живет, терять нельзя, а сейчас в основном ведущие говорят не по-русски. Это по-французски, по-итальянски можно объясняться так темпераментно, скороговоркой. Чемпионы тут Иван Ургант, Тина Канделаки, но на первом месте, конечно, замечательный Андрюша Малахов, который произносит 100 слов в минуту…
— …из них 90 бессмысленных…
— Да, но это неважно. Главное, что он со своей скороговоркой уже в Книге рекордов Гиннесса место себе застолбил, а у нас неукоснительное требование было: в минуту примерно 12-14 строчек произносить, не более.
«НИКАКОЙ ЦЕНЗУРЫ У НАС НЕ БЫЛО — ЭТО ВСЕ СКАЗКИ…»
— Я, если честно, очень канал «Ностальгия» люблю, а вы вот его смотрите?
— Да.
— Там в девять часов вечера по московскому времени ежедневно программа «Время» идет, и я с большим удовольствием возвращаюсь таким образом в свои детство и юность, но когда вслушиваться начинаю… «Боже, — думаю, — какие жуткие тексты вы произносили»…
— Вы знаете, весь интерес работы в информационных передачах состоял в том, чтобы этот казенный чиновничий…
— …кондовый…
— …ну да, это действительно был, извините за выражение, кондовый язык, так вот, главной задачей было перевести его в литературный разговорный русский…
— …используя личное обаяние?
— Не знаю, что именно я использовал: наверное, все умение и ресурсы, которые дала мне природа, которые мать и отец, учителя мои заложили. Школа Малого театра, кстати, у нас была замечательная…
— …на дореволюционных русских традициях основанная, на Островском…
— Понимаете, это настолько глубоко было заложено, что не только артисты — все коллеги мои, товарищи, которые со мной учились, разговаривают по-другому, их речь выделяется, ее сразу слышишь. Еще раз хочу подчеркнуть, что на телевидении мы к эталонному звучанию русского литературного разговорного языка стремились, и хотя, конечно же, этого не достигли, к тому приближались, и ярчайшим, идеальным примером, маяком, к которому нужно было тянуться, хотя это почти невозможно, я Ираклия Луарсабовича Андроникова считаю.
— Выдающийся, конечно, был человек!…
— Вот кто собственные произведения умел исполнять, как никто, потому что наши талантливые журналисты, хорошие репортеры слова, которые им нужно произнести в кадре, выучивают.
— Он же импровизировал…
— Отнюдь, но умел, свой же текст исполняя, в первозданное состояние его привести, вернуть настроение, в котором писал, что-то придумывал. Будучи грузином по отцу, Андроников так русский язык знал, как мало кто из русских, но он литературовед, пушкиновед…
— …и лермонтовед…
— …исследователь творчества гениев и народный артист Советского Союза в одном лице — это великая школа, но такому стилю можно было научиться.
— Говорят, когда он волновался, у него появлялся акцент…
— Нет, я такого не помню — при мне, во всяком случае, его никогда не чувствовалось.
— Мне со многими людьми, хорошо знавшими Брежнева, приходилось общаться, и все они в один голос говорят, что генсек замечательным был человеком, но в детстве, пионером, я какой-то испытывал стыд, когда программу «Время» смотрел и эту старческую немощь, эти награды видел, которые без конца Леониду Ильичу вручали, хотя он уже не мог их принимать, эти поцелуи с лидерами братских коммунистических партий… Вам как главному диктору Советского Союза не было в душе стыдно за дряхлых Брежнева, Черненко и их соратников, за это лицемерие, за двойную мораль?
— Было… (Пауза). Стыдно… С содроганием похороны вспоминаю — одни за другими: это вообще очень тяжелые были репортажи. Живой эфир, из Колонного зала Дома союзов до Мавзолея 32 минуты шествие идет: столько же текста нужно, а откуда его взять? — нигде ничего нет. Ну, биография там, некролог — вот и все.
Сидели, короче, четыре-пять комментаторов, я в их числе, и мучительно из себя какие-то фразы выдавливали, но я хочу сказать о другом. Очень большие надежды появились, когда первым лицом Михаил Горбачев стал — почти одногодок мой. Я говорил: «Он-то понимает, чем живет страна, что нужно делать, как менять», причем менять мягко, спокойно, плавно, и к этому люди были готовы, они совершенно искренне поддерживали его, понимаете? Увы, все уже в прошлом…
— От окостеневших стандартов в общении с людьми Михаил Сергеевич отказался — информационные службы это на себе ощутили?
— Ну, конечно. Помню, мы программу «Время» вели, которая в 17 часов выходила, — это третья «Орбита» (с помощью спутниковой системы «Орбита» специально для восточных территорий СССР четыре дубля Первой программы Центрального телевидения передавались, но с временным сдвигом плюс два, плюс четыре, плюс шесть и плюс восемь часов. — Д. Г.). Горбачев побывал, по-моему, в Челябинске на каком-то большом заводе, и тассовского текста у нас не было, то есть обычно ТАСС…
— …официальную трактовку давал…
— …и это для нас указ, так сказать, был, а тут мы, как акыны, — что видели, то и говорили. Из видеоматериала поняли, что Михаила Сергеевича у парадного входа на завод ждали, а он — Раиса Максимовна подсказала — совершенно с другой стороны пошел, где ни дорожек не было, ничего, и это потрясающе было, а как он с рабочим говорил, который там стоял! Все это прошло на третью «Орбиту» в эфире, а через четыре часа, когда мы на Москву выходили, ТАСС уже прислал обязательные для нас указания, что, как и в какой последовательности показывать.
— «ТАСС уполномочен заявить»…
— Не говорите! — и пришлось все, что записывали, перемонтировать… Это тоже достаточно тяжелая работа была, и вообще, я с благодарностью моих коллег вспоминаю, в программе «Время» работавших, и низко им кланяюсь. Это были люди невероятные, необыкновенные, талантливейшие — я говорю о редакторах прежде всего: на телевидении это всегда главная фигура была и, по моему мнению, такой должна оставаться. Никакой цензуры, замечу, у нас не было — это все сказки…
— …ее внутренняя самоцензура заменяла?
— Понимаете, не о том же речь. Единственная цензура у нас была военная, чтобы в эфир государственная тайна какая-то не проскочила, — бывали ведь случаи, когда не мы, а газеты секреты выбалтывали…
«Я ТОЛЬКО КРИКНУТЬ УСПЕЛ: «ЛЕОНИД ИЛЬИЧ!» — НУ И ВЕЧЕРОМ В ПРОГРАММЕ «ВРЕМЯ» СВОЙ ЗАТЫЛОК УВИДЕЛ, УЖЕ ЛЫСЕЮЩИЙ»
— Интересно, а вы знали, что Леонид Ильич Брежнев, приезжая всегда домой к девяти вечера, садился перед телевизором и программу «Время» смотрел?
— Нет, и никогда об этом не думал.
— Кстати, лично вы с ним общались?
— Ни в коем случае, и хотя на всякие праздничные концерты в Кремле приглашали, всегда отказывался: мол, работа у меня в этот день важная. Почему? Искренне вам скажу: желания не было… Я ведь намыслил, нафантазировал себе наших руководителей такими, какими их действительно уважать нужно, как-то по-особенному к ним относиться.
— Не хотелось неизбежных при личной встрече разочарований испытывать?
— Не хотелось… Вот видите, я вам признался — не люблю об этом говорить, но на какие-то вещи закрывать глаза приходилось, заниматься самообманом.
Только один раз сглупил… В 1973 году Леонид Ильич возвращался из Америки после встречи с Никсоном через Париж, и там на аэродроме французский комментатор Леон Зитрон (он из Одессы был и по-русски говорил прекрасно) спокойно к Брежневу подошел — охрана не помешала. «Как дела, Леонид Ильич? — спросил. — Как жизнь?». Тот ему хорошо ответил, все получилось нормально, и я подумал: «А почему бы кому-то из наших ребят не взять у генерального такое же интервью по прилету в Москву, не поинтересоваться впечатлениями от поездки, от встречи на родной земле?». Поделился идеей с руководством, а мне в ответ: «Вот ты и поедешь». Я всячески отнекивался: мол, какое отношение к этому имею я? Пошлите Валю Зорина, нашего американиста, а они: «Нет, ты поедешь и вопросы задашь — мы все уже согласовали».
Приезжаю во Внуково, корреспонденты и фотографы хорошо, с пониманием ко мне отнеслись — освободили дорожку, и вот наготове стою, держу на шнуре микрофон — радиомикрофонов тогда же еще не было… Перед нами к самолету таким монолитом — между ними и щелочки не оставалось — встречающие члены и кандидаты в члены Политбюро прошествовали, и вдруг чувствую, что сзади в меня товарищ Курносов из Девятого управления вцепился, в ухо сопит: «Интервью не будет». — «Как? Согласовано же». — «Не будет!» — а из самолета Брежнев уже появился. Я попытался сделать футбольный финт, охранника по примеру обозревателя Юрия Валериановича Фокина бедром оттолкнуть (вот кто по этой части чудеса демонстрировал — несмотря на то что нога у него была очень больная), но Курносова можно было только КамАЗом сдвинуть… У него не руки, а клещи, он железной хваткой в меня вцепился (три недели синяки потом не сходили) и встал на шнур… Я только крикнуть успел: «Леонид Ильич!» — ну и вечером в программе «Время» свой затылок увидел, уже лысеющий.
Потом узнал, что во время перелета из Парижа в Москву Леонид Ильич пообедал и, видимо, немножко коньячку лишнего прихватил, расслабился, поэтому с борта дали команду, чтобы никаких интервью… Это была моя первая и последняя встреча с Брежневым.
— Когда к власти пришел Горбачев, оказалось, что даже внутри Политбюро могут быть два разных мнения — например, Лигачева и Яковлева: вам это помогало в работе или мешало?
— Самый тяжелый день у нас был четверг, когда Политбюро собиралось, — во-первых, сообщение об этом по факсу в последнюю минуту всегда приходило: страничка-полторы, иногда две, даже три бывало, а во-вторых, оно зачастую рукописными правками было исчеркано: с левой стороны их вносил Лигачев, а с правой — Яковлев, причем почерки у обоих, надо прямо сказать, были отличные: характеры, видно, твердые…
— …нордические…
— Вот именно, поэтому свою линию они гнули решительно, но факс у нас не очень был современный, и чернила на нем выходили расплывчато. Надо было сверхзоркость и особую бдительность проявить, чтобы ни слова, ни буквы не упустить, и знаете, я нахально странички то так поворачивал, то этак — а что делать-то? Иногда бывало даже, что мы не с Политбюро начинали, потому что этот самый факс таким образом присылали, что правая половина странички была отпечатана, а левая пустовала. Я недоумевал: «Как же?». — «Ах! Ой!», срочно звонили в ТАСС, те присылали повторно… Смотрю: на этот раз левая сторона пропечатана, а правая пустая…
— …кошмар!..
— …поэтому приходилось мне две страницы встык складывать и читать. Вообще, тяжелые бывали моменты, но это не только меня касалось — всех моих коллег: они в таком же положении были, если в четверг работали.
«А В КИРГИЗАХ — 25-27»
— Случались у вас ситуации, когда во время прямого эфира программы «Время» приходилось молниеносное решение на ходу принимать и промедление было смерти подобно?
— Наверное… Помню, когда Абдель Фаттаху, одному из руководителей Йемена, Брежнев орден Дружбы народов вручал, Леонид Ильич с небольшой речью выступил, а тот — с ответным словом. Перед эфиром я заранее материал посмотрел с секундомером (он у меня всегда под рукой был — сначала спортивный, потом уже электронный) и знал, что сюжет идет, скажем, 3,58, значит, мне в 3,57 уложиться надо.
— Какой труд тяжелый!..
— Ну почему тяжелый? — этому можно всех научить, ничего сложного, и сейчас очень хорошо в этом смысле коллеги работают, но технология у них другая. У меня между тем все расписано, в том числе аплодисменты: одни на третьей минуте 22-й секунде, а вторые — на третьей минуте 55-й секунде. Мы только текст ждали — перевод с арабского, которого я, естественно, не учил, но время уже к девяти приближалось, а его нет.
— И вы свой текст придумали?
— Ну что вы, зачем? Слава Королев (главный выпускающий), белый от переживаний, постоянно звонил в ТАСС, литературного перевода требовал. Подстрочник потом нам прислали — если бы вы его сейчас прочитали, с вами, может, ничего бы и не случилось, но если бы я это в то время сделал, за мной могли приехать и сказать: или в сумасшедший дом, или в места не столь отдаленные! Абракадабра была полная, понимаете? — вот мы и настоящий литературный перевод просили, чтобы можно было произнести.
Уже говорил Брежнев, когда, наконец, текст пришел — мне сунули его, бросили, и я вроде вздохнул с облегчением, но потом гляжу — а там столько всего, особенно в финале… Фаттах по восточной традиции долго желал Леониду Ильичу, его супруге, детям и родственникам здоровья и процветания, благодарил родителей, бабушек-дедушек — в общем, в эфир пускать это было нельзя, и тут же, как вы говорите, мгновенно, приходит решение: мне нужно точно на третьей минуте 22-й секунде поймать момент…
— …где аплодисменты были…
— Я текст пробегаю глазами: нашел! Читаю: «Большое влияние на йеменскую революцию Великая Октябрьская социалистическая революция оказала…». Аплодисменты! Фу-у-ух (выдыхает)! Теперь финал, но тут уже я успокоился совершенно, потому что знаю, что сказать в заключение: «Товарищ Абдель Фаттах пожелал советскому народу процветания и выразил надежду на дальнейшее укрепление нерушимой советско-йеменской дружбы». А! Аплодисменты (хлопает) — все в порядке!
Кстати, за всей нашей суматохой Кирилл Лавров наблюдал, который в «Останкино» в каком-то фильме снимался — мы в одном коридоре были! У него выдалась пауза, и он на выпуск программы «Время» ко мне заглянул — сидел, смотрел, а потом заметил: «Знаешь, если бы мне за такую работу миллион предложили, я отказался бы». — «А что такого?» — спросил я. Он: «Там текста же не было». Я плечами пожал: «Был! — я сам его редактировал, — и, чтобы сменить тему, предложил: — Пошли в буфет, я нашими пирожными тебя угощу».
— В студию вы никогда не опаздывали?
— Нет, и даже если что-то готово не было, договаривались с редакторами, что пойду в студию и там подожду, когда страничку с сообщением мне принесут. Так случилось, например, 1 сентября 83-го, когда южнокорейский «боинг» был сбит.
Мне дали текст — нормальный вариант, и главное — там правда была, которая лишь через 20 с чем-то лет полностью стала известна. Я уже приготовился к эфиру, и в последний момент — уже звонки в студии, уже шапка, которой начинается программа, идет! — совершенно бледный Виталик Мирошников вбежал (он главным выпускающим был) и дал мне такой знак (руки накрест на груди и отмашка). Я сразу сообщение отложил, мне новый текст принесли, я в него заглянул — ну что успел за несколько секунд? — а там смысл обратный тому, что в первом был сообщении. Страшное дело, но… перестроился.
— Смешные ситуации, которые сегодня с улыбкой вы вспоминаете, бывали?
— Конечно — особенно с прогнозом погоды связанные. Раньше его на два голоса читали, помните? (Напевает мелодию): трам-пам-пам, тарам-пам-пам…
— «По сведениям Гидрометцентра СССР, в Нечерноземье сухо, столько-то градусов тепла…
— …в Казахстане — столько-то», и вот собирался я в отпуск… Когда эта музыка заиграла, подумал, что все уже позади, все сделал, и это большая ошибка была — расслабляться до тех пор нельзя, пока эфир не закончится. И вот моя партнерша говорит: «В Прибалтике, на-на-на…», я продолжаю: «А в Киргизах — 25-27». Ох, что я сказал! Расстроился, конечно: теперь, думаю, весь отпуск испорчен — буду оплошность свою вспоминать, а партнерша моя стала смеяться, и такой на нее нашел смех, что не могла остановиться. «В Средней А-а-азии а-а-а…». Я ей даю знак: мол, не надо, сам дочитаю, только не смейся, почти рот ей закрывал, но она нет! — такая была, знаете ли, до текста жадная.
— Кто это был?
— Нонна Викторовна Бодрова — моя любимая, хорошая, замечательная партнерша. Кое-как мы дочитали, уже программа закончилась, а она все продолжала смеяться, и Николай Николаевич Озеров, который в тот день с нами работал, даже стакан воды взял и ф-у-у — на нее брызнул: только таким образом успокоил.
«ИЗ АКАДЕМИИ НАУК НАПИСАЛИ: «ТОВАРИЩ КИРИЛЛОВ, ПОЗДРАВЛЯЕМ С ОТКРЫТИЕМ НОВОГО ЭЛЕМЕНТА В ТАБЛИЦЕ МЕНДЕЛЕЕВА»
— Учитывая живую речь, и вам можно было сказать все, что угодно, — какие-то слова вне вашего желания иной раз проскакивали?
— Ну, однажды то проскочило, что было в тексте. Я формалист — что написано, то и читаю, и вот под Новый год страна рапортует: то досрочно, это досрочно… Очередное сообщение: досрочно запущена домна и выпущены первые тонны ферросицилия (надо «ферросилиция». — Д. Г.), и так: бу-бу-бу, бу-бу-бу! — но все на подъеме: все-таки впереди праздник (а у меня он двойной, потому что совпал с днем рождения тещи), к тому же мы надежды всегда с ним связываем — до сих пор, по-моему, это всем людям нормальным свойственно…
Я с большим удовольствием и энтузиазмом то, что было написано, прочитал, а недели через две или даже три — на телевидение продолжали идти письма, поздравления с Новым годом — вдруг адрес отправителя вижу: Академия наук СССР…
— Ферросицилий?
— «Товарищ Кириллов, поздравляем с открытием нового элемента в таблице Менделеева — ферросицилия: желаем вам в наступившем году открыть еще один — ферросардиний».
— С юмором академики оказались…
– (Смеется). Это молодые были ребята и хорошо сострили. Случались, конечно, и какие-то оговорки, описки — иногда приходилось даже тассовский текст исправлять, настолько не по-русски фразы были построены. У меня ведь отец работал редактором, всю жизнь был фанатом русского языка и с детства меня приучил: нужно внятно выражать свои мысли, а бабушка из Замоскворечья, как выяснилось потом (шепотом), дворянского происхождения, что тщательно в те годы скрывалось.
— Ну, лицо-то не скроешь…
— Говорила она, как старые артистки Малого театра, — у нее очень четкое замоскворецкое произношение было. В общем, грамоте у нас в семье большое значение придавали, а тут иногда фразу про себя раз читаешь, другой, и только на третий смысл понимаешь, но ведь в любой информации, независимо от того, большая она или маленькая, выделить нужно главное…
— …и сделать на этом акцент…
— …замедлить речь — элементарно. Ну а если что-нибудь случится? Если ураган? Если ветер подует: ф-у-у! — и у тебя листы улетят? Ты же должен знать все, должен пересказать, и у меня так бывало…
— …что листы улетали?
— Нет, за 10 минут до эфира, когда я у зеркала пудрился, приходил редактор, говорил: «Я только посмотрю, все ли на месте, проверю текст», — а потом, уже в студии, я обнаруживал, что нескольких страниц не хватает, и приходилось воспроизводить все по памяти.
Это уже покойный, к сожалению, Толя Овсянников был — человек очень талантливый, потрясающий, замечательный: он 35 языков знал и в Японии потом корреспондентом работал…
— …вот это уровень!..
— Затем он политобозревателем стал и, когда мы с Красной площади репортажи вели, спокойно и корейцев переводил, и японцев… О европейцах уже не говорю: он и французский знал, и немецкий…
— …и киргизов переводил тоже?
— Ну, их не надо было (смеется) — они прекрасно говорили по-русски.
Еще на Шаболовке иногда — в момент эфира! — у меня интуиция просыпалась: вот так нужно построить здесь предложение, и я — нет чтобы с редактором посоветоваться — на свой страх и риск эту главную, основную, очень важную фразу в сообщении корректировал. Признаюсь: после этого осадок у меня оставался, какое-то беспокойство грызло, — может, думал, неправильно сделал? — но никто ничего не сказал, все вроде прошло нормально. На следующий день «Правду» смотрю — а там сообщение в моей редакции опубликовано, но это всего один или два раза было (смеется).
— Главное — авторитет!..
— Дело в том, что в ТАСС люди сидели, еще в 40-50-е годы воспитанные, а то и в довоенные…
— …а при Сталине слово вправо, слово влево — расстрел!
— Сами понимаете, это был очень тяжелый период в жизни страны и особенно работников средств массовой информации.
