Поводом поговорить о том, что сегодня считают или пытаются объявить новейшей русской поэзией, послужила антология Девять измерений. Она издана с помпой и шумно встречена. Она задумана с размахом и претендует на то, что в ней представлено все заслуживающее представления. В редакцию ВЛ поступили три отклика.
Мы решили дать их вместе, поскольку их авторы принадлежат к тому же поколению, что и авторы антологии, тридцатилетние. Они живут в разных городах и, главное, смотрят на антологию (а через нее на состояние современной поэзии) под разным углом зрения. Артем Скворцов в своей небольшой рецензии предложил общий взгляд на обещанное многообразие и общий перечень возникающих проблем, те или иные из которых развиты в двух других статьях нашей подборки. Владимир Козлов оценивает эстетическое событие, состоявшееся или не состоявшееся в новейшей русской поэзии, применив к ней понятие поэтический мир.
В оценке этого мира у Андрея Рудалева преобладает нравственный пафос. Три мнения, три подхода и три способа суждения о стихах. Заключает подборку статья Игоря Шайтанова, задающая вопрос: что собой представляет новейшая русская поэзия, если судить о ней по данной антологии, что перед нами начало какого-то процесса или его завершение. Вот такая вот, блядь, поэтика.
Вадим Калинин ( один из поэтов, опубликованных в антологии Составление антологии новейшей поэзии дело сколь заведомо неблагодарное, столь же и необходимое. Поэтому присутствие девяти составителей у подобной книги ход выигрышный: налицо толерантность, стереоскопичность видения, да и ответственность за результат коллективная. Отдельно стоит отметить активность автора вступительной статьи Ильи Кукулина и редактора тома Дмитрия Кузьмина: если бы не их деятельность, многие читатели, особенно нестоличные, и не подозревали бы о некоторых красноречивых явлениях в современной русской поэзии. Часто сетуют на разрушение и забвение отечественных национальных традиций.
Но по крайней мере одна из немногих таких традиций сохраняется без изменения на протяжении пары сотен лет обычай писать стихи, причем в промышленных масштабах. Пока парикмахеры, учителя, бизнесмены, военные, уголовники слагают по разным поводам самопальные вирши, барышни и юноши в известном состоянии изливают новые для них чувства на бумагу, а рекламодатели не мыслят слоганов без рифмы: пока есть мощный гумус можно рассчитывать на появление поэтов. С формальной точки зрения подавляющее большинство текстов, представленных в антологии, безусловно, стихи. В современной филологической науке стихами принято считать любой текст, декларируемый как художественный и записанный в столбик, то есть обладающий помимо горизонтального дополнительным, вертикальным измерением.
Даже газетная колонка, названная стихотворением, автоматически становится верлибром. Итак, в этом отношении вопросов к текстам книги нет. Перед нами стихотворная речь. Но вот поэзия ли.
Каждый выбирает для себя. На мой взгляд, поэзии в антологии едва ли десятая часть. Что очень неплохо: несколько десятков стоящих стихотворений это ли не достижение и их авторов, и составителей. Интересны и неоклассицист Максим Амелин с его виртуозными псевдостилизациями, и ни в чем на него не похожий Михаил Гронас, демонстрирующий удивительный слух к фонике и вообще микроструктурам стиха, и наиболее жесткий автор антологии Александр Куляхтин с его проникнутыми болью за адские унижения человека стихотворениями, среди которых и едва ли не самое пронзительное в книге: Ты знаешь, с тех пор, как мне стукнуло пять, / Я даже не знаю, о чем вспоминать Замечательные, свежие строки попадаются у Ивана Волкова (Я знаю, я слышу дрожанье земли), Марии Ватутиной (Поколение), Артура Пунте (Напоследок: несколько причин, по которым я потерял слух), Инги Кузнецовой (Я прошу твоей нежности, у ног твоих сворачиваюсь клубком), Сергея Тимофеева (Как в детстве мы убегали), Ольги Зондберг (Мне четыре года.
Ношу пальто), Андрея Сен-Сенькова (Из цикла Карлики), Геннадия Минаева (Авиарий), Кирилла Медведева (Я с ужасом понял), Ники Скандиаки (помнишь аню. аня вчера звонила) Пусть другие читатели добавят или убавят здесь что-нибудь по своему вкусу. В целом же антология представляет вовсе не поэзию, а некий социокультурный срез, причем более социо, чем культурный. Как простодушно признался Иван Марков-ский: Просто буду писать, что есть, без всяких литературных сложностей: / пусть это будет произведение более человековедческое, чем художественное.
Девять измерений действительно прежде всего свидетельство человековедческое. Основной недостаток большинства авторов четырехсотстраничного тома нежелание или неумение отделять важное от неважного, интересное от скучного и необходимое от лишнего. С известными оговорками, самую распространенную в антологии систему художественных средств (если это вообще осознанная авторами система) можно назвать поэтикой избыточности компиляцией необязательных, неточных, случайных слов и образов. Отбора, самоконтроля, чувства соразмерности и сообразности, проще говоря, вкуса вот чего как воздуха не хватает, увы, многим.
А что есть вкус, как не экономия энергии и времени, своего и чужого (между прочим, сейчас время сильно подорожало) и способность самостоятельно отличить истинное от мнимого. Львиную долю текстов Девяти измерений можно было не писать. А написав, не стремиться обнародовать. В них нет того ощущения цельности и единственности поэтического высказывания, когда читатель радостно вздрагивает: вот оно подлинное, существующее независимо от чьего-либо желания или воли.
Перефразируя Баратынского, не говорю: зачем он пишет, но публикует для чего. . Вопрос риторический ответ очевиден. Это простой, как мычание, сигнал: аудитория, ау.
Заметьте меня. В общем, Киса и Ося здесь были. Практика отнюдь не новая, особенно у молодых. Но если автор позволяет себе свободу самовыражения, то и у читателя есть свобода выбора.
Можно и не читать. А тому, у кого такой свободы нет, приходится читать сотни опусов, где ситуация банальна до слез: сказать нечего но ужас как хочется.. Кое-кто, впрочем, спохватывается и констатирует: связь распалась, остались одни рефлексы, / Или, можно сказать, холостые обороты речи, / До странности идущей мертвому лицу (Павел Белицкий).
Спасибо за точный диагноз. Но даже само пустопорожнее говорение уже стало популярной темой: он как бы про все за ней записывает / и не хотелось просить его, но у него не болит / и стучит в голове, кричит ребенок, щиплет йод / и все не стихи, понимаешь, не стихи у нее (Ксения Маренникова). Как не понять. Впрочем, графоманская речь-калека может подаваться и не без кокетства: Я потом немножко вырос, / Свой нашел манера, / И завелся в мене вирус / Ростом с Люцифера (Шиш Брянский).
Автор на удивление точен в самооценке: он действительно вырос немножко и манера у него, безусловно, свой. Узнаваемый. Тут даже незабвенному Александру Иванову работы бы не нашлось: у Шиша все прекрасно и поэтическое лицо, и псевдоним, и мысли. Редко-редко среди хаоса невнятицы плохопись не подавляет автора, а действительно становится приемом.
Так, Елена Костылева предлагает остроумную миниатюру, возникшую на стыке концептуализма с минимализмом, где безжалостно воссоздается современный разговорный стилек: слушай короче в общем такое дело / я ничего не сумела / и из-за этого мне ну в общем короче / как-то не очень. Легко представить себе эту словесную кашу в устах тинейджера, но в то же время очевидное здесь остранение создает неоднозначность высказывания, двойное дно. Поэзию, короче. Жаль только, что остальные тексты сочинителя не дотягивают до уровня самого короткого в подборке.
Попробуем разобраться в типичном авторском инструментарии, популяризируемом в антологии. Что требуется, чтобы стать новейшим русским поэтом, владеющим адекватным нынешней реальности стилем. Надо писать темно и вяло, желательно длинно, преимущественно сырым верлибром без точек и запятых, с разрушением графики и синтаксиса, смысл коего акта самому автору может быть непонятен, произвольно вставлять в текст двоеточия, косые и круглые скобки, кавычки, англицизмы кириллицей и русские слова латиницей. Особенно приветствуется проявление в тексте якобы бесстрастного взгляда со стороны, эдакого машинного метаописания: enter, Alt-X, эта строка не читается, etc.
Да и правомерно ли здесь говорить о тексте, то есть о ткани в этимологически точном смысле слова. Как тут не вспомнить диалог Башмачкина с портным: Нет, нельзя поправить: худой гардероб. Отчего же нельзя, Петрович. Ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, да нашить нельзя: дело совсем гнилое Это то, что касается формы.
Содержание же мыслится как можно более экстремальным. Правда, понятие экстремальности авторы трактуют по-разному. Тут для пущего эффекта все средства хороши: у кого-то это откровения из учебника по физиологии человека, кто-то углубляется в гомоэротизм, а иной, не мудрствуя лукаво, густо перчит текст старым добрым матом. Все это было бы смешно, когда бы не было так скучно.
Сочувствия подобная литературная беспомощность не вызывает, поскольку лишена малейшей наивности в своей претензии на звание поэзии и на внимание более или менее широкого читателя. А ему приходится иметь дело с отсутствием двух вещей: серьезного душевного опыта и точного языка его описания. Хотя наверняка найдутся ценители, для которых такое отсутствие присутствия праздник искусства. Ведь, как заметил Андрей Кнышев, каким бы человек ни был, он всегда кому-то нравится.
Набросаем теперь эскиз идейной позиции большей части авторов антологии. Во-первых, пишущий обычно рассчитывает на понимание эзотерического кружка, еще чаще на филологизированную публику. Стихи уходят от натуры, от живого чувства, становятся откровенно вторичной, а то и третичной рефлексией над уже существующими артефактами, причем независимо от степени их известности и эстетической значимости (выразительная иллюстрация подобного симптома иронический верлибр Яны Токаревой Из цикла Comme il faut: у денисова есть такое стихотворение / где он говорит что не хочет писать как давыдов и т. д.
). Во-вторых, собрание пронизано мотивами усталости и раздражения по самым разнообразным поводам от мелочных до космических. Доброжелательность по отношению к окружающему миру вообще и к конкретному индивиду в частности встречается очень редко. По сути дела, утрачивается интерес к Другому как к живому существу: читателю предлагается едва ли не аутизм в чистом виде.
В-третьих, здесь почти нет юмора (все слишком всерьез), но зато правит бал теневой двойник иронии ирония вообще, что неминуемо приводит к ее девальвации. Нет ни четко сфокусированного объекта, ни ясно очерченного субъекта, а потому нет и устойчивых отношений между ними, не говоря уже о выстраивании какой-либо аксиологии. В-четвертых, у авторов книги обращает на себя внимание преимущественное проявление невзрослости. Мир видится им слишком сложным, трудным, запутанным и враждебным.
Картину такого мира построить невозможно, оттого версификатор не говорит, а скорее бормочет, производя продукт, не рассчитанный на понимание, текст в себе, где очевидны боязнь смысловой внятности, страх самоопределения и самостоятельности. Эту особенность авторского мировидения можно назвать добровольной инфантильностью (она, впрочем, включается в более общую проблему психологического возраста лирического героя). Инфантил лелеет своеобразный конформизм одиночества: в своем коконе так уютно, из него нет необходимости выбираться, чтобы понять и почувствовать других. Подобный тип поведения свойствен прежде всего сознанию, искусственно заторможенному в своем внутреннем росте.
Что же отстаивает такой собирательный персонаж, поминутно возникающий на страницах Девяти измерений. Первое: он хочет, чтобы другие сказали ему, что он из себя представляет ответьте, кто я такой. Второе: пусть после определения границ его мира никто не посягает на независимость и территорию его духа оставьте меня в покое. И третье: уважать и ценить его следует за сам факт существования полюбите меня любым.
После знакомства с антологией не дает покоя мысль: что из представленного в ней будет восприниматься как актуальный факт русской поэзии лет через десять. А вдруг и этот коллективный enfant terrible ее новейшей ветви спустя годы будет выглядеть великаном.. г.
Казань Девять измерений. Антология новейшей русской поэзии / Сост. Б. Кенжеев и др.
М. : НЛО, 2004. 406 с.
Статья взята с: http://magazines.russ.ru
