В Советском Союзе информация о судьбе братьев Сибиряковыхбыла закрыта. Их жизненный подвиг не вписывался в политику социалистического мироустроения. За рубежом о них знали больше, чем на Родине. Мы, люди, живущие в современной России, стали невольными свидетелями грандиозных исторических событий, преобразующих нашу страну.
Из общества всеобщей уравниловки и обезличивания мы неожиданно оказались среди предприимчивых богатых и беспомощных бедных. Началась всеобщая переоценка ценностей. И, по всей видимости, пришло время вспомнить имена людей, дела которых через столетье продолжают жить и развиваться на благо нашей страны.
В пригороде Петербурга, неподалеку от железнодорожной станции Песочная, стоит деревянный храм преподобного Серафима Саровского. С недавних пор там пребывает частица честных останков схимонаха Иннокентия (Сибирякова), привезенная с Афона, где имя этого замечательного подвижника благочестия особо почитаемо и по сей день. Время не стерло из памяти людской его благодеяния, современники, знавшие его лично, оставили нам свои впечатления от встреч с ним, размышления о его судьбе и христианском подвиге. Так как потомственный миллионер-золотопромышленник и благотворитель Иннокентий Михайлович Сибиряков был отлично известен в свое время всей просвещенной России.
8 ноября 1901 года (по старому стилю) на Афоне в Свято-Андреевском скиту торжественно совершался чин по-гребения схимонаха Иннокентия, в миру Иннокентия Михайловича Сибирякова. Отпевал схимника греческий архиерей Неофит в сослужении 60 священников. Отец Иннокентий был погребен около собора апостола Андрея Первозванного внутри монастыря. Обычно такого права на Святой Горе заслуживали только основатели и ктиторы (строители) обители или члены византийских императорских фамилий. У братии скита были основания так почитать схимонаха Иннокентия. Не только его огромные пожертвования скиту как ктитора-строителя, но и та его недолгая монашеская жизнь – в течение 5 лет – проведенная в полном нестяжании, незлобии, братской любви и неподдельном смирении, подвигла братию оказать усопшему особенную почесть при его погребении.
Открытие через три года честных мощей отца Иннокентия продемонстрировало насельникам Скита, что схимонах был святой жизни. Кость его главы приобрела характерный медово-желтый цвет, что по афонскому многовековому опыту показывает на действие благодати, и исходя из этого была помещена братией в отдельный киот. Из полутора тысяч глав, собранных Сейчай в костнице Свято-Андреевского скита, в основном – белые, только пару глав имеют медово-желтый цвет, среди которых три выделены особо: основателей иеросхимонахов Виссариона и Варсонофия и схимонаха Иннокентия (Сибирякова).
Так кем же был в миру этот загадочный схимник, так высоко почитаемый афонской братией и поныне?
Иннокентий родился в 1860 году в семье иркутского купца и золотопромышленника Михаила Александровича Сибирякова. Родился в успешное время и в успешном месте. «В Иркутске счастливо соединились оба элемента: бюрократия и буржуазия. Власть здесь дисциплинирована публичным мнением. Здесь замечательная буржуазия. Они не признают грошей; дают сотнями тысяч…» – писал современник. Благотворил отец Иннокентия, благотворили старшие братья; неудивительно, что и он относился к меценатству и благотворительности как к чему-то совсем естественному. А позднее появились и личные счеты с богатством. В семь лет он лишился матери, а в четырнадцать – отца, вместе с пятью братьями и сестрами оказался наследником огромного состояния (ему, к примеру, принадлежали четыре прииска, давшие, к примеру, за 1894 год 184 с лишним пуда золота – больше трех тысячь киллограм).
Сделавшись миллионером и хозяином колоссального золотопромышленного дела, которое с каждым годом увеличивало его миллионы, Иннокентий Сибиряков не нашел счастья и внутреннего удовлетворения в богатстве. Ему казалось, что попавшие ему в руки колоссальные деньги взяты у кого-то другого, нуждающегося. Необычайно чуткий сердцем к горю и страданию ближнего, он скоро стал тяготиться своим положением человека, обеспеченного средствами свыше всякой меры, и начал тратить свои средства на благотворительность и публичные нужды.
В середине 1870-х состоятельный юноша прибывает в Санкт-Петербург и поступает в личную гимназию (там ему преподавал словесность и древние языки поэт Иннокентий Анненский), а уже в 1875 году покупает дом, где гимназия находится, и производит его ответственную перестройку и улучшение.
Поступив в 1880-м в Петербургский университет, сначала на естественнонаучное отделение физ-мата, а затем на юрфак, он трижды прерывал учебу по болезни. в течении учебы Сибиряков щедро помогал неимущим товарищам окончить курс и получить достойное место. Без оглядки на то, что наровне с этим подмечал, что кое-какие преподаватели воспринимают его как «денежный мешок». Он покидает столичный университет и продолжает образование, посещая надомные кружки по физиологии и педагогике Лесгафта, по истории Семевского, имевшие тогда неординарную славу у столичной молодежи. Это были времена повального увлечения чудесами науки. Всем казалось, что удачи прогресса в состоянии разрешить все социальные проблемы, сделать человека счастливым. Сибиряков совместно со всем «прогрессивным» обществом увлекся прожектами по просвещению России и родной Сибири.
За десять лет им было много сделано на ниве благотворительности. В Санкт-Петербурге вместе с сестрой Анной он участвует в содержании Бестужевских курсов для обучения женщин, которые позже влились в государственный университет. Он был громадным жертвователем при организации и постройке первого в России женского медицинского института, ставшего ныне медицинским университетом.
Позднее его благотворительность приняла огромный размах. На первых же порах самостоятельной деятельности он пожертвовал своему брату на постройку строимой им в Иркутске церкви во имя Казанской иконы Божией матери 10 тысяч рублей. Затем стал жертвовать огромные суммы на дела просвещения и науки.
Жил Иннокентий в семье своего среднего брата – Константина, который был художником и вращался в творческой среде. Поэтому исходя из этого Иннокентий встречался с Тургеневым, переписывался с Толстым. И снова давал деньги – на обучение детей литераторов, на издание журналов «Слово» и «Русское богатство» и книг по доступной для народа цене, на открытие по всей стране библиотек. «Если Вам произойдёт узнать, что какая-нибудь сельская школа испытывает недостаток в учебных пособиях и книгах для чтения вне школы, то имейте в виду, что я могу выслать желаемые книги… я буду высылать за половинную цену книги, подписываться на все газеты и журналы всем народным учителям, снабженным Вашей рекомендацией», – писал Иннокентий Михайлович в 1884 году Мартьянову – публичному деятелю Сибири основателю Минусинского музея и библиотеки. Без материальной помощи Иннокентия Сибирякова в городах Енисейской губернии в то время не была бы открыта ни одна публичная библиотека, ни один краеведческий музей. Сибиряков потратил более 600 тыс. рублей «на поддержку тех, не приносящих дохода изданий, которые имеют громадное научное или публичное значение, но не могут рассчитывать на широкое распространение в публике», финансировал а также организовывал научные и исследовательские проекты, этнографические экспедиции. В 26 лет он содержал более 70 личных стипендиатов, получавших образование как в России, так и в Европе.
Благодаря его финпомощи были открыты многие учебные заведения в России и Сибири. А также – университет в Томске и Восточно-Сибирский отдел Императорского Русского геогра-фического общества, членом которого он был избран. Иннокентий Сибиряков позаботился о своих учителях, которых глубоко уважал. В 1893 году он жертвует профессору Лесгафту 200 тысяч рублей и дом в СПБ для устройства учебной лаборатории, которая явилась основой для сегодняшнего Национального университета физкультуры. Сибиряков содействует изданию научных трудов Ядринцева, Семевского, Успенского, Решетникова, Тургенева, полезных для русского народа.
На его средства строились храмы, раскрывались публичные библиотеки, музеи, он финансировал проведение научных экспедиций. Называющиеся Сибиряковской вошла в историю этнографическая экспедиция в Якутию.
Иннокентий Сибиряков
Подмечая все тяготы жизни на сибирских приисках, Иннокентий Михайлович пожертвовал 450 тысяч рублей на образование капитала для выдачи пособий при несчастных случаях с рабочими.
В те годы его редкое сострадание к людям особенно проявилось в отношении к переселенцам в Сибирь, претерпевавшим тяжелейшие бедствия в пути и трудности обустройства на новых землях. В 1890 году он становится одним из учредителей Общества для вспомоществования нуждающимся переселенцам, начало деятельности которого совпало с голодом, постигшим Россию в 1891 году. В Нижегородской губернии на средства Сибирякова раскрываются столовые для голодающих. Скоро поток переселенцев в Сибирь "взломал" организованные рамки и приобрёл стихийный характер. На перевалочных пунктах не хватало самого нужного, даже бараков. Тысячи людей с детьми и скарбом оказались под открытым небом. Начались эпидемии. На Тюменском переселенческом пункте на деньги Сибирякова ремонтируются старые и достраиваются новые казармы, строятся столовая и больница. Иннокентий Михайлович выделяет средства для организации санитарного отряда из студентов-медиков во главе с Ядринцевым. Они отправляются в Тобольскую губернию. Благотворитель и сам выезжает в Курган и на месте принимает необходимые меры для облегчения положения страдающих от голода и болезней людей.
Современники вспоминали, что в нем необычным образом сочеталась благотворительность личная и публичная. Он равняется сострадал нуждам учреждений и сообществ или неизбывному горю простого человека.
Его щедрость многим казалась сказочной. Он принимал у себя на квартире до четырехсот человек в день. Один из очевидцев его петербургской жизни вспоминал: «Кто только из столичных бедняков не был у него в доме на Гороховой улице, кто не пользовался его щедрым подаянием, денежной помощью, превосходящей всякие ожидания! Дом его обратился в место, куда шли желающие и жаждущие. Не было человека, которого бы он выпустил без щедрого подаяния… Сколько, к примеру, студентов, благодаря Сибирякову, смогло получить в СПБ свое высшее образование! Сколько бедных девушек, выходивших замуж, получили здесь приданое! Сколько людей, благодаря поддержке Сибирякова, взялось за личный труд!»
Он ежедневно получал кипы писем о помощи, везде подмечал человеческое горе и помогал всем по евангельской заповеди:… всякому просящему у тебя дай. И он давал с удовольствием, с добрым словом и участливым лицом, одаривая не только деньгами, но и богатством сердечного размещения. Для просящего это бывает дороже даже самой милостыни.
Сумма его пожертвований, не считая тайной милостыни, к которой Иннокентий Сибиряков имел особенную склонность, в переводе на современные деньги исчисляется миллиардами. Но богатство не отягощало душу Иннокентия Михайловича гордостью. Он был чужд всякого самомнения и превозношения, заносчивости и чванства, которые часто сопровождают владельцев громадных капиталов. Все, знавшие Иннокентия Михайловича, отмечали его поразительную скромность, желание сидеть «на последних местах».
Поездка в Европу поменяла его мировоззрение. Он увидел суету и бездуховность западного цивилизованного мира, главной целью которого были деньги, и только для них осуществлялся прогресс со всеми достижениями и премудростями современной науки. "Всё моё богатство в сравнении с тем, чего жаждет душа моя, есть ничто, пыль, прах…" – говорил Иннокентий Михайлович, возвратившись из Европы.
Он все время искал возможности обрести свободу от давящей силы денег, от нескончаемой заботы узнать их на благие дела. Ездил ко Льву Толстому в Ясную Поляну советоваться. «Помогите мне снять с души тяжкое бремя, – говорил Сибиряков. – Я страшно богат. Я не знаю, что делать мне со своим богатством. Оно тяготит меня, оно мучит меня!» Жаловался великому писателю на то, что он «облеплен» тучами так называемых дел по заводам, фабрикам, конторам, домам. «Я покоя не знаю, – говорил он. – Вижу, что этому конца края не будет. Я как как будто бы бы должен, как как будто бы бы бы необходимо капиталу дать ход, необходимо людям дать заработок, и на одни просмотры новых планов и построек уходит все мое зрение. Я затеваю устройство новых поселков для интеллигентов, но я лучше бы предпочел сразу сбросить с себя эту тяжесть золотого мешка, да вот не знаю, как это сделать. Научите, как мне раздать мои деньги, мои прииски, мои земли…С того времени, как деньги оказались в моих руках, я чувствую несмолкающее гудение в ушах: «Раздай, раздай и раздай!»
Его широкая благотворительность была направлена также на церковные и духовные нужды. Время от времени люди пугались колоссальных размеров получаемых ими пособий.
Столичным толстосумам поведение Иннокентия Михайловича не давало покоя, по причине того, что обнаруживалась их враждебность к настоящей, идущей от сердца, жертве для Христа. Историк Соколовский в 1916 году был избран председателем Петроградской губернской ученой архивной рабочей группе. В 1924-м он писал: «Скоро я получил… старые дела Сыскной полиции, которые были предназначены к уничтожению… Пару сот дел являются высокоинтересным архивным источником…»
Соколовский сохранил для потомков подробное описание судебного освидетельствования Сибирякова, на котором он был полностью оправдан. Так как обвинение Иннокентия Михайловича в сумасшествии занимает одно из ключевых мест в его биографии, приведем имеющиеся в архивах сведения.
– Необычное дело касательно миллионов имеется в делах Сыскной полиции, – пишет Соколовский, – дело, вызванное миллионами известного золотопромышленника Иннокентия Ми-хайловича Сибирякова. Щедрою рукою, полными пригоршнями сыпал он золото на помощь просителям, на культурные цели, и тем родил сомнение в нормальности своих умственных свойств. Был он ещё в полном расцвете сил – ему было 33 года, – окружён он был миллионами, вероятно сказать, купался в них и… познал всю тщету денег. Отказывая лично себе, он поселился в маленькой квартирке и стал раздавать солидными кушами деньги направо и налево. Конечно, это было необычно. Общество не удивлялось бы, если бы он преподносил жемчуг и бриллианты сомнительным певичкам, если бы он строил себе дворцы во вкусе альгамбры, накупал картин, гобелены, севр и сакс или в пьяном виде разбивал зеркала, чтобы вызвать хриплый смех арфянок, – все это было бы обычно. Но Сибиряков отошел от этого и, побуждаемый душевными склонностями, проводил в жизнь правило – «просящему дай»!
В библиотеке Свято-Пантелеимонова монастыря на Афоне хранится дневник иеросхимонаха Владимира, современника Сибирякова. Есть в этом дневнике любопытная запись о том, что слух о деле миллионера дошел до царя, и Александр III захотел встретиться с Иннокентием Михайловичем. в течении этой встречи Сибиряков «умно поговорил» с царём, и тот повелел его отпустить и больше не трогать.
Предлогом для второго обвинения Иннокентия Михайловича Сибирякова в «невменяемости» послужил такой случай. Входя однажды в Знаменскую церковь в СПБ, он положил на книжку стоявшей на паперти монахини серебряный рубль. Та, должно быть, привыкла получать только самые мелкие подаяния и без того была поражена этим рублем, что тут же, на глазах Сибирякова, упала на колени пред образом и стала громко благодарить Всевышнего за столь щедрый дар. Сибиряков был растроган и спросил у монахини ее адрес и из какой она обители. И на следующий же день он явился по ее адресу в одно из столичных подворий и передал монахине все свои свободные деньги – 147 тысяч рублей.
Монахиня пришла в кошмар от такой огромной суммы. Она заподозрила тут что-то неладное и, когда неординарный посетитель ушел, заявила о нем полиции… Появилось судебное дело… Суд, но, признал Сибирякова действовавшим в состоянии полного разумения и утвердил за бедной угличской женской обителью пожертвованную ей громадную сумму.
Но после пожертвования 147 тысяч рублей в пользу Угличского Богоявленского монастыря в 1894 году имущество Сибирякова было опечатано, и ему пришлось проходить через унизительную процедуру освидетельствований, результаты которых предавались широкой огласке. Иннокентий Михайлович оказался чуть ли не под домашним арестом, а у родственников требовали давать за него расписки. В это тяжёлое для благотворителя время посетил Иннокентия Михайловича Сибирякова незнакомый ему до той поры иеромонах Алексий (Осколков), задумавший строить монастырь на Дальнем Востоке России в Приморском крае. Он сыграл важную роль в жизни схимонаха Иннокентия и вселил в него надежду: «Очень рад, что милость Всевышнего доставила мне утешение познакомиться с вами, в силу того, что в вас я вижу Всевышним любимого – желающего, но не умеющего любить Его, – раба смиренного и кроткого… Верьте, что получите полную свободу. Всевышний да благословит вас».
За время нахождения отца Алексия в Александро-Невской лавре он получил три письма от Иннокентия Сибирякова. «Прочёл письмо и возблагодарил Всевышнего, – информирует скупые, но важные сведения о. Алексий, – письмо написано красивым, твердым почерком, на хорошей бумаге, бережно сложенное, вложено в конверт несмятый, с адресом – тоже нормально-методически твердым, красиво написанным. Где же, думаю, с ума сошедший… И произошло в короткое время, что собралось у меня три его письма, одинаково чисто, хорошим твердым почерком написанных, с содержанием не праздной болтовни, а с сообщениями делового человека. Эти письма, свидетельствуя о здравости, самообладании его ума, как бы побуждали меня явиться деятельным энергичным ходатаем его, Сибирякова, об избавлении его от преследований Валя (главы горадминистрации). В уповании на Всевышнего я решил имеющиеся у меня три письма представить владыке – митрополиту Палладию и просить его энергичного содействия ко избавлению Сибирякова от преследований Валя. Митрополит, рассмотрев письма и найдя, что писавший полностью умно здоровый – направил меня прямо к обер-прокурору. Обер-прокурор, прочтя их с некою радостию, сказал – полностью здоровый, оставьте эти письма мне. Дней через восемь, увидев меня в Синоде, – еще издали говорит: а! о. Алексий, здравствуйте, поздравляю вас – ваш питомец свободен!»
Встреча о. Алексия с Константином Победоносцевым происходила уже после 13 июня 1894 года, когда Сибирякова свидетельствовало губернское правление и большинством голосов признало его здоровым. «Такое решение не удовлетворило главы горадминистрации, – информирует Соколовский, – и он 30 июня вошел с представлением к начанику министерства внутренних дел, где показывал, что «расточительность Сибирякова при отсутствии всякой осторожности может повести к передаче больших сумм в руки лиц, преследующих политические цели, несогласные с интересами правительства» и просил о новом освидетельствовании Сибирякова, которое произошло 30 января 1895 года.
«Большинством голосов в этот самый момент Сибиряков признан был здоровым, – пишет Соколовский. – «Особенное мнение» высказал на этом заседании «член присутствия, сенатор Лихачев». «Логическая стройность, изящество изложения, гуманная мягкость – вот качества этого мнения», – констатирует исследователь. «Тонко, последовательно и без суеты разбирает Лихачев аргументы, которые могли бы поселить мнение о якобы «бесконечной расточительности» Сибирякова. «Раз у него 220 тысяч ежегодного дохода и 10 миллионов состояния, – говорил Лихачев в своем защитном слове, – то к его расходам нельзя применять обычную мерку. Для его необычных доходов – и затраты необычные. Он пожертвовал громадной капитал в фонд сибирских рабочих, потому, что исходя из этого их труду обязан своим огромным состоянием; он пожертвовал монахине 147 тыс. на церкви, потому, что считал эту сумму потерянной и ему возвращённой случайно и сверх ожидания; он подарил художнику 28 тыс., так как тот желал устроить фотогалерею, и не имел никаких денег. Все выдачи Сибирякова, относительно говоря, более или менее соразмерны с потребностями и нуждами лиц, кому они были назначены». Лихачёв подчернул, что Сибиряков не выдал ни одного обязательства, не подписал ни одного векселя.
Свое мнение заканчивает Лихачев общим очерком жизни Сибирякова: «Выросши в богатой купеческой семье… он рано начал самостоятельную, полностью свободную, независимую жизнь обеспеченного человека. Окончив образование, Сибиряков скоро… перестает читать что- или, кроме Евангелия, зачитывается и увлекается им, с увлечением и страстью старается проводить в жизнь христианские чувства любви и помощи ближнему. Быть может, и полоса религиозности минует. Но он – здоров…»
Великая вера проверяется и великим опробованием – этот духовный закон осуществился в жизни Иннокентия Сибирякова вполне. Бесчестие, которое устроил мир сердобольным деяниям Иннокентия Сибирякова, совсем укрепило в нем решимость уйти в монастырь. Поиски правды и душевного покоя привели Иннокентия Михайловича на тот путь, на который так часто вступали русские люди, не знавшие, как устроить свою жизнь в мире. Желание совсем поменять свою жизнь окрепло при знакомстве в 1890 году с настоятелем Свято-Афонского скита св. Андреем архимандритом Давидом (Мухрановым), служившим на Санкт-Петербургском подворье. И с этого момента начинается его борьба за настоящие духовные ценности. Вся его прошедшая жизнь была подготовкой к монастырю и он воспринимал возможность стать насельником обители «воинов Христовых», как Божий дар, Божию милость, а не как проявление своей самоотверженности.
Под управлением отца Давида в течение восьми лет Иннокентий Сибиряков осваивал азы духовного делания, побывал на Святой горе Афон в Русском Свято-Андреевском ските. Будущее становилось для него всё отчётливее и яснее. Стариц Давид становится его духовным отцом и преподаёт ему высочайшую философию христианства – умное делание. Сейчас Сибиряков познакомился с общероссийским пастырем – отцом Иоанном Кронштадским, которому пожертвовал огромную сумму, учредил "Дом трудолюбия" в Барнауле. Совместно они становятся учредителями "Православного братства Святителя Иннокентия, первого епископа Иркутского, Чудотворца, при церкви Петербургского первого настоящего училища" и его почетными членами, а также попечителями Линтульской женской обители.
Год 1894-й. В возрасте 34 лет Иннокентий становится послушником, отрекается от всего мирского, но не прекращает благотворительность, сочетая её с иноческими трудами.
Он начинает подготовку частично к передаче, частично к продаже своих паев в золотодобывающих компаниях и пароходствах брату Константину и сестре Анне. Иннокентий Михайлович еще продолжает вести многие проекты, но становится все заметнее, что он сворачивает свою публичную деятельность. Он благородно подводит черту под прежней жизнью, оставляя в кассах публичных организаций громадные капиталы, делая последние солидные вклады в различные светские учреждения, с которыми сотрудничал в течение десяти лет. В те годы его ежегодная прибыль от золотопромышленного производства достигала 10 миллионов рублей – 30 приисков приносили 186 пудов золота. И все эти деньги шли на благотворительные нужды. Как говорили в его время «в Всевышнего богател».
Родные и родные Иннокентия Михайловича пробовали отговорить его от ухода в монастырь. Скрываясь от непонимания, он порвал общение со многими. Прежде облагодетельствованные им оскорбляли его, обвиняли в скупости, особенно узнав, что, помогая людям, Сибиряков не делал различия в их социальном положении. Никому не известный служащий, простолюдин или крестьянин, приехавший в город на заработки, могли получить от Сибирякова те же деньги, что и известный профессор.
В 1896 году Иннокентий Сибиряков пожертвовал 10 тысяч рублей Спасо-Преображенскому Валаамскому монастырю для постройки Воскресенского скита на месте, где стояла часовня в честь св. апостола Андрея Первозванного. Построенная двухэтажная церковь Воскресения Христова и все строения скита сохранились до наших дней, а ныне после реставрации храм в полной мере восстановлен и блещет былым величием и роскошью внутреннего убранства. Коневецкому монастырю была пожертвована такая же сумма.
Остаток своего капитала в 2,4 миллиона рублей Иннокентий Михайлович передал своему духовнику архимандриту Даведу чтобы оставшиеся средства были израсходованы на помощь бедным русским обителям, а также и на устроение Петербургского подворья Русского Андреевского скита на Афоне, и на постройку самого Андреевского собора в Андреевском скиту.
С этого времени «закончилась жизнь и началось житие». Иннокентий Сибиряков стал безнадёжно жить на св. Андреевском петербургском подворье, мечтая о том, что вот скоро духовник пострижет его в новоначалие ангельского образа. Отец Давид достаточно уже испытал усердие Иннокентия к подвижнической жизни, и уступая его просьбам, действительно постриг его в рясофор 1 октября 1896 года. 35 лет от рода было тогда Иннокентию Сибирякову. Скинув мирской костюм, надел он на себя монашеский подрясник и сказал: «Как отлично в этой одежде! Нигде не давит! Слава Всевышнему! – Как я рад, что в нее оделся!» Монах Климент информирует, что «приняв постриг, он безотлагательно уехал на Св. гору и поселился в Андреевском ските».
28 ноября 1898 года архимандрит Давид постриг инока Иннокентия в мантию с новым именем Иоанн в честь пророка и предтечи Иоанна – Крестителя Господня. По свидетельству отца Серафима, «с принятием ангельского образа инок Иоанн душевно оплакивал, что много времени потратил на суету и изучение мудрости века этого». А менее чем через год, следуя афонской традиции и учитывая тяжелое заболевание инока, 14 августа 1899-го, монах Иоанн (Сибиряков) принял постриг в великий ангельский чин – святую схиму – с именем Иннокентий в честь святителя Иннокентия Иркутского.
Иннокентий Сибиряков в чине схимонаха
Сведения о монашеском подвиге схимонаха Иннокентия убедительно раскрывают настоящий образ избранника Божия, раз и навсегда умершего для мира для Христа. Паломник, побывавший в Свято-Андреевском скиту в 1900 году и озадаченный вопросом, есть ли на современном ему Афоне выдающиеся подвижники, пишет: «Здесь же, в одной из келий, которыми владел Андреевскому скиту, живет отец Иннокентий (бывший миллионер, громадный сибирский золотопромышленник И. М. Сибиряков), ведущий превосходно подвижнический образ жизни. В этой келии пять дней в неделю не сохраняет надежду есть никакой горячей пищи, а масло и вино употребляются только по субботам и воскресеньям». Приоткрывает тайну духовного подвига отца Иннокентия (Сибирякова) и монах Климент. «Приняв великий постриг, – пишет он, – отец Иннокентий проводил строго постническую и глубоко безмолвную аскетическую жизнь. Нельзя не удивляться, как он, с детства привыкший к изысканным блюдам, питался грубой монастырской пищей без вреда для желудка и, проводивший время также с детства в весёлом светском обществе, сейчас оставался все время в келии один, беседуя лишь с Всевышним в молитвенных подвигах и наслаждаясь чтением душеполезных книг». По словам монаха Климента, святогорским аскетам юный схимник явил «пример совершенной нестяжательности и подвижнической жизни». «В братии доселе вспоминаются, – напишет отец Климент через 10 лет после смерти схимонаха Иннокентия, – и, быть может, долго будут вспоминаться его братская любовь и неподдельное смирение, кои проявлялись у него во всех его поступках». Довольно много раз предлагали отцу Иннокентию принять сан священства, но смиренный инок не согласился, считая себя недостойным такого великого и ответственного сана.
К моменту появления Иннокентия Сибирякова на Афоне в Свято-Андреевском скиту были строившийся в течение двадцати пяти лет, да так и оставшийся едва поднятым над уровнем земли, собор во имя Андрея Первозванного и заложенный больничный корпус с церковью во имя святителя Иннокентия Иркутского. Попечением Иннокентия Михайловича Святая гора получила дивной мощи и красоты Андреевский собор, самый большой на Афоне, в Греции и на Балканах, рассчитанный на 5 тысяч молящихся. Строительство этого храма обошлось Свято-Андреевскому скиту фактически в 2 миллиона рублей в исчислении того времени. При помощи Иннокентия Сибирякова в Андреевском скиту был воздвигнут не только собор Андрея Первозванного, но и больничный корпус с церковью во имя св. Иннокентия Иркутского и Благовещения Богородицы , а В общем итоге – 12 построек.
В день освящения храма Благовещения 26 сентября 1901 года отец Иннокентий заболел скоротечной чахоткой. Последние дни он провел, лежа в келии во опять построенной больнице. Его страдания продолжались полтора месяца. За три дня до смерти больного посетил настоятель Андреевского скита архимандрит Иосиф. Страждущий с глубоким смирением сказал: «Батюшка, простите меня, не могу я Вас встретить как следует; ничего не могу сказать, кроме своих грехов». Затем отец Иннокентий исповедовался, над ним было совершено таинство соборования.
6 ноября 1901 года после литургии в Андреевском соборе схимонах Иннокентий причастился Святых Христовых тайн. «А в 3 часа пополудни тихо кончил земное свое житие блаженной смертью праведника. Так угас великий и чудный последователь Христов», – пишет иеромонах Серафим с Афона. Отцу Иннокентию был всего 41 год от роду.
8 ноября тело схимонаха Иннокентия было предано земле. Через три года по афонскому обычаю главу схимонаха Иннокентия поместили в костницу скита на почетное место вместе с главами святых подвижников старцев основателей скита – Варсонофия и Виссариона, первого игумена скита. По уважению братии к отцу Иннокентию и по просьбе его сестры тело схимонаха Иннокентия оставили в земле рядом с Андреевским собором с западной стороны рядом с могилой первого игумена скита. Ныне честная глава схимонаха Иннокентия (Сибирякова) покоится в алтаре Андреевского собора для особенного молитвенного поминовения, на ней радом с его именем и датой смерти начертано ктиторъ Р.А.О.С.
Глава Иннокентия Сибирякова
Сегодня сбылись слова, сказанные монахом Климентом о том, что не исчезнет из памяти людей его любвеобильное сердце, что его широкая благотворительность послужит примером для жизни на благо обездоленных и во имя просвещения России. И наследует он навеки признательность потомков и добрую память из рода в род! Вся его яркая жизнь была запечатлена одним порывом – к личному совершенству и к личной нестяжательности во имя блага своих ближних.
Авторы:
Светлана Никонова – член Православного просветительского общества им. схимонаха Иннокентия (Сибирякова)
Наталия Биглова – журналист (Санкт-Петербург)
Просмотров: 4
Источник: газета "Секретные материалы", N19 сентябрь 2012 г.
statehistory.ru в ЖЖ:
